До речі, далекого 1977-го року, тоді, коли тільки починало звучати ім’я Вероніки Доліної, незабутній Булат Шалвович сказав мені, що це – справжній поет, автор першої величини. Й не помилився незабутній Метр. У ті задушливі роки совєцього застою теренами усього колишнього СССР ширилися пісні Вероніки. А багато з них – «Песня о Серой Шейке», «Помилуй, Боже, стариков», «Мой дом летает», «Песня о маленькой любви»… – давно стали класикою жанру.
Поетка створила свій власний, дивний, сповнений фантазії та легкого добро світла, в якому живе та творить, аби дистанціюватися від не надто привабливої реальності. Сама про це якось сказала: «Да, я не очень дружу с реальностью, и потому создала ей некую альтернативу».
Нині російська, московська поетка Вероніка Доліна живе то в Москві, де в неї діти та внуки, то на Півночі Франції. Багато виступає і в Росії та за кордоном. Та от в Україні, якою цікавиться, якось не довелося побувати.
Сьогодні Вероника Аркадіївна люб’язно запропонувала «Майдану» добірку своїх віршів, написаних останнім часом. Ми щиро вдячні авторці за це й знайомимо читачів з творчістю знаменитої поетки та барда. Чим засвідчуємо – справжня культура не знає меж та кордонів.
Водночас наголошуємо: всі права на тексти належать авторці, тому передрук можливий лише за згоди Вероніки Доліної.
Л.Ґ

Світлина – з архіву авторки

* * *

Сегодня удивительно черно.
Темно ночное мирное окно.
И пух тяжелый не летит уже
На этом, на четвертом этаже.

Детей моих невидимый патруль.
Людей моих неведомый пароль.
Дверей моих сломавшийся замок.
…одни стихи приходят под шумок.

* * *

Не бегать же, суставами хрустя?
Не заливать же милый дом слезами-
Когда почти что взрослое дитя
Уходит и идет сдавать экзамен…

Экзамены нелегкие в Москве.
Когда то тоже было туговато.
Москва тебе- не завтрак на траве…
И не растительного пуха вата.

Состарилась теперь моя Москва.
Вот у меня такая же собака…
Подслеповат,но вроде голова
Работает. Работает, однако.

Экзамены…едва ли помогу.
Хоть что то соберу ему в дорогу.
И подожду его на берегу,
Среди людей ваганьковских, ей-богу.

* * *

….Дитя пришло, почти ликуя.
Над головой его, бликуя,
Посверкивал зеленый луч.
Побрякивал в кармане ключ.

Дитя сменило майку свежу…
Уж мне казалось ,что я брежу…
Айфон зажало в кулаке –
Да и исчезло вдалеке.

Таких оттенков был экзамен,
Чтобы вздохнуть под вечер:
Амен!..

 

  • * * *

Мерещится, мерещится, мере…
Я не хочу, но каждый день звере…
Я не могу звереть. И я не зверь.
Но рвут, трясут, грызут,
Колотят в дверь…

 

  • * * *

На даче были,господи прости…
На даче хорошо. Кусты и птицы.
Возьми себя за шкирку, укроти.
Побудь щенком крота, его кротицы.

Включаем электричество и газ.
Чуть морщась, подметем помет мышиный.
Руины? Нет, мы не опустим глаз.
Не побежим сейчас же за машиной.

Все наклонилось. Тяжесть лопухов,
Укромные орешники да елки.
Едва отыщешь музыку стихов-
Как старые журналы спрыгнут с полки.

А их то и придется избегать.
Все эти Огоньки и Иностранки…
Не хочется на них и посягать,
Как солью посыпать былые ранки.

Хоть небольшие…крови то и нет.
Здесь крови нет. Но комары -на диво.
Лет через тридцать будет интернет.
А наше время было нерадиво.

  • * * *

Мой ангел.
Мы ,пожалуй ,торжество
Сегодня не устроим, как бывало.
А прежде, как бы время ни черство-
Я детский день рожденья затевала.

Домашнее едва ли не кино.
Живые театральные картины.
Хотя сама заметила давно:
Все ,кроме взрослых, там
Невозмутимы…

Из “Праги” было птичье молоко.
Из “Будапешта”- безотказный Зденко.
Недорого все было и легко.
И никакого горького оттенка.

Мой ангел. Все. Иные времена.
Старик МакДональдс что -то отодвинул…
Пирушек вроде стало до хрена.
Но что – то же он выгнал …или вынул…

Теперь у нас в Москве- не прежний дух.
Тебе, мой ангел, не четыре года-
Когда кругом летает светлый пух,
А мы идем в МакДональдс,
Там-свобода!

Прости, мой милый, маме простоту.
И папе тоже. И сестру, и брата.
И бабушкину вспомни красоту.
Такие были девочки с Арбата.

  • * * *

Не увидела моя мама
Золотистого Амстердама.
Не успела. А как хотела…
Так хотела-мечтала прямо.

А была моя милая мама-
Самая настоящая дама,
Для которой все продавщицы
И раскладывали вещицы,

И разглаживали любовно,
Щебеча свое многословно…
А моя античная мама
Шла, несла себя-только прямо.

Папа мой и летал пониже,
И мечтал -то лишь о Париже.
Но Москва пустить не хотела,
Пока мама не улетела.

Улетела мама на небо-
-взять билеты бы что ли мне бы…
Погулять с отцом- не счастливо,
Но хотя бы-не сиротливо.

А не так, как было на деле.
А на деле-не углядели.

Я пишу это много позже.
На отца похожа, похоже.
Я сама себя укротила,
Но Москве моей не простила.

А чего я ей не простила?
Что родителей упустила.

БАРАХОЛОЧКА

…Не думать о Москве, как о кошмаре.
Ведь не сказать, чтоб жизнь не удалась?…
Сегодня я по маленькой фуаре,
То бишь, по барахолочке прошлась.

Не так уж дивно подивилась хламу,
Не то чтоб закусила удила –
Но где картинку поскребла, где раму –
Да вроде и в музее побыла.
Потрогала стаканчики потоньше,
Керамики старалась избежать.
Так вот какой он, господи, покой же!
Здесь можно жить, стихи писать, дышать.

Да вот и ящичек хрустальных пробок –
Я тут пасусь который год подряд.
Не будь наглец, не будь и слишком робок –
Пристроишь к горлу эту пробку, брат.

Нашли ребенку зеркальце и мишку.
Сказали, как положено, мерси.
И скромно побрели к себе в домишку,
Понурясь, как ведется на Руси.

 

 

  • * * *

Не стихотворно, не стихотворенно-
Она сама плела себе судьбу.
Моя Марьфедна, мертвая царевна,
Лежала в красном маленьком гробу.

Была она никчемный богомолец –
Но книжная пречистая душа.
Флобер, Бальзак, Московский комсомолец,
И Жапризо – все разом, не дыша.

Пока детей питали порошками
И вспаивали серым молоком –
Она их оделяла пирожками…
Проглатывалось это целиком.

За восемьдесят было. Нам, калекам ,
Ручных ее работ не сосчитать.
Таким была кристальным человеком –
Каким, подружка,нам уже не стать.

Как Баба Груша – из рязанских скотниц,
И не склонила мудрой головы.
Последняя из старых домработниц
Моей неубираемой Москвы.

 

***

Не так пишу. Не столько и пою.

Так отчего ж так больно устаю,

Так мертвенно болезненно дышу –

Листы забытых книжек ворошу,

Лежащих на полу передо мной –

Меж изголовьем, лампой и стеной.

 

Зачем я так бездарно устаю,

Как будто ежедневно узнаю

Такое что то, что не стоит знать,

Чтобы себя саму не проклинать,

Чтоб искупать дитя, согреть ночлег,

И, почитав, уснуть как человек.

 

 

 

***

…Кстати, тут снежок ледяной.

И мой голосок нитяной

Надо б заплести за струну

Хоть бы за одну.

 

Кстати, всюду вижу гусей,

Нильсовых канадских друзей,

Каждый сер и черноголов.

Тут не нужно слов.

 

Кстати, тут и белок стада,

Рыскают туда и сюда…

Тощие они по весне.

Или мнится мне?

 

  • * * *

Тут не ветрено и очень не противно.
Не толкаются и говорят без мата.
Здесь и живопись то не супремативна.
Тут ,боюсь, не знают Черного квадрата…

Но отзывчивы, по-здешнему пикантны.
Из еды предпочитают сыр и мясо.
И машину водят тоже деликатно…
Хоть машины тут не нашенского класса.

Но и я тут не пою,хоть не тоскую.
Не вымучиваю строчки-выдыхаю.
Тот кто мог бы потерпеть меня, такую-
Жил бы тут,но занят музыкой,стихами…

Что же толку от империи,от Рима?
От руин его,и Тибра, и спагетти?
Все же поняли что это повторимо…
Все уж поняли – и взрослые, и дети.

Не ценю я пылко-праздного туризма.
Тут Нормандия, мой городок соленый.
Если где то и укрыться от царизма-
То в моей рыбачьей хижине зеленой.

 

 

  • * * *

О чем напишем мы в январской главке ?
О том как оказались сразу в лавке
Моей простой излюбленной одежной,
И не скажу чтоб очень молодежной…
Там было пальтецо
Одно из драпа-
Как детское лицо
В семье сатрапа…
Конечно,я за пальтецо схватилась…
Пока душа моя не укатилась,
Покуда не ушла шинель с прилавка,
Незримо, как перчатки, как булавка…
Как вдруг смотрю-
В соседней то кабинке
Какие там устроились картинки!
Там старичок в очках,седой,умильный,
Глядел с любовью за своей
Двужильной,
Такие же очки,
Седины те же…
Две старые лошадки на манеже.
Так вот она в моем пальто
Стояла…
Стояла и тихонько так сияла.
И хороша была на ней шинелька,
И старичок сиял как карамелька.
Потом пошли и тихо заплатили.
Потом глаза друг к другу обратили
И унесли пакет с шинелью серой- с достоинством,и грацией,и верой

* * *

Отнесите мое письмо
Тому-кому -оно не придет само.

Да, одной из моих мечт
Было сделать одну из почт
Такой -чтоб была там бессильна речь.
И ,возможно, всесильна ночь.

Отвезите мое письмо
Туда-куда-оно не придет само.
Мне самой уже все равно
Ямщиком служить не дано.

* * *

Давно. Давно.Давно.
Сто двадцать лет тому.
Оно. Оно. Оно.
Ей страшно. И ему.

Дымится полоса.
Страна мужей и жен-
Где всяк на полчаса
Разъят ,разоружен,

Невыносимо гол,
Неприхотлив как галл.
Умел бы-не ушел.
Умел бы лгать-солгал…

В те прежние года
Никто не думал лгать.
Мы верили тогда,
Что надо избегать-

Позорной левизны,
Тяжелой правоты.
Ни мужа ни жены.
Теперь скажу-понты.

Без воздуха, во мгле
Сто двадцать лет живу.
Не знаю кто во мне
Колеблет тетиву…

Того гляди- стрела
Допишет и строку,
Сама я не смогла.
И больше не смогу.

22.06.13

 Вероника ДОЛИНА