* * *

Здесь какая-то страшная жара.
Приходишь домой –
Пахнет слежавшейся пылью, и душно.
Полковнику никто не пишет.
Очень много обязательств перед близкими.
Их лучше не выполнять, держать себя надменно.
Листья превратились в прах, не успев пожелтеть.
Любовь превратилась в марлю с хлороформом,
В тинейджерский целлофановый пакет с отравой.

Нет, чтобы краше: люди в черном нюхают кокаин,
Серебряные портсигары, какие-то щипчики, фольга,
Зеркала, все настоящее, не теперь,
Бронза, мрамор, учтивые, насмешливые господа.
(Как-то во сне я тебя ожидала в подобном кафе,
Точнее, в баре гостиницы, в серо-зеленом, жемчужном платье с открытой спиной.)

Пушинка трепещет в раме окна.
Деревья качаются. Свет ослепляет,
Как будто это совсем не сентябрь,
И сети
Разбросаны в воздухе и на полу,
Ловят глаза, уловляют кожу и сердце.
Ты в изголовье, у сердца стоишь.

* * *

три души у меня болело

одна бегала не спала
другая себя вела
как дурочка;
третья, вдали ведома,
платком махала

восемь душ поднялись с асфальта

когда я упала
посреди Тверской, посреди столицы
на закате раннего марта
восемь душ собрались в сердечную линзу
которая плавилась и горела
и сияла как Леонардо
на Тверской напротив Почтамта
спиною к Кремлю

* * *

Эти восемь пуль из страны слабоуносимых

Голоса из земли слабовесомых
Доносятся из-за моря
Она хохочет
Как бы это сказать точнее
Её видения уплотнились
и дошли до
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Кто эти люди, кто эти люди в чёрном

Почему они так прозрачны
зачем я их вижу
почему не плачу
и не боюсь
как в детстве

 

* * *

Голоса оставили Жанну в темнице

Может быть, они не проникали сквозь камни
Или узница стала им неинтересна?
Может быть, у неё лопнули барабанные перепонки
После пыток?
Может быть, она свихнулась от боли?

Голоса оставили Жанну в покое.

Только собственный визг она слышала
только жалобный вой
Повторяла: я жаба я жаба я жаба

 

* * *

Кто наблюдает рассвет в грандиозной восточной столице,
Вряд ли забудет ее золотые кошачьи глаза,
Черное жерло метро в половине седьмого утра
Между Спортивной и Фрунзенской;
вскрытое горло реки;
Призрачный стадион, очертания тайные метеобашен;
Хрупкую казнь тараканов янтарных на кухне,
Меднокрылых и легких, безумных, как ветер;

Вряд ли забудет, как кожа превращается в газировку:
Пузырьки прозрачных мурашек бегут по ней.

 

***

Черным по белому, с блистающей слюнкой на подбородке,
Выбрей мне голову, подождем, подождем,
Как Фредерик Балсара, в фашистском кителе сверху,
В клоунских красных штанах, в бархате, в разных шелках.

Помнишь, во сне ты летала, как женский ангел могил,
Мимо земли и воды, в погибших истлевших сердца загорались,
Под океаном утопленники отдавали салют,
Как если бы ты была их капитан,

Девочка-мальчик с собакой в ногах, надгробие, Мнемозина,
Парковая скульптура, гермафродитка, эфеб,
Чудная девичья мумия с киноварным румянцем,
В кольцах-браслетах серебряных и золотых.

 

* * *

С лицом, подтаявшим, как леденец, с грустным лицом,
Будешь губы облизывать, таять, чай пить,
О, еще не скоро зима, – дети в автобусе сообщат,
Очарованные, с повязками на глазах,
С черными, белыми кошками, как насвистел Ариэль,
С прозрачным профилем, с половинкой Луны во рту,
Со звездочкой из фольги на скуле,
Ни о чем вспоминать не будешь, ни о боли, ни о чем,
Целый год с ароматической палочкой, взаперти,
С алмазной пылью под кожей, с оптикой для чудес,
С хвойным, ментоловым запахом смерти, пока осядет в ноздрях,
С голубым излучающим мозгом, со счетчиком Гейгера в головах,
С черными созвездиями наяву.

 

* * *

Ни малейшего признака боли он не желает уже выносить,
Ни на экране, нигде; кто бы его осудил,
После всего, что случилось. Теперь
Это его привилегия, право, когда все позади.
После он видит грязный безлюдный ублюдочный пляж,
Берегом серой реки, фантики, автомобиль, двух-трех собак.
Зной, равнодушье. Так вот каким ты стал:
Каким-никаким. Равным пейзажу:
Не искажая его. Ничего не стремясь утолить.
Нечто в нем, что трудно считать мыслями или чувством, –
Нечто еще обращается в сторону шестидесятых,
Собственно, их конца, когда она родилась.
Фото родителей. Псевдодемократический стиль,
Задыхающийся, без утонченности. Вот,
Нежный ребенок, армянский цветок (лань? гурия?),
Место, куда вернуться: грудь.Конечно, узка, но ты
При жизни умела довольствоваться немногим.

 

 Элиза

Старый пьяница Серж Гейнсборо/Гинзбур
Обнимает райскую бабочку, старый хрыч,
Сахарные косточки, фарфоровая голова,
Прозрачные, наглые, драгоценные глаза,
Промышляла мошенничеством, воровством
В кино, где она играла сладенький анархизм
Из газеты для обывателей. Депардьи
Был ее незадачливым отцом,
Папашей, где он, герой, как бы погиб,
Спился, изгнан с работы, вполне забыт,
Великий композитор Г.Г., сентиментальный буржуй,
Трахнул ее, извалял в грязи, сказал, пошла вон,
Сочинил рождественский романс,
Пластиночка, шлягер, елочка, дочь ангелком,
Помню его, он для девочек, чудный такой , на три такта, простой.
Никакого катарсиса, чувства вины, настоящей жестокости. Это тебе не Русь.
Ну, потом там все обнялись.
А название фильма выветрилось из головы.

Альбом Фриды
(FridaKahlo’salboom)

Фрида убранная сидит (набеленная), у холста сидит,
Кружевная нижняя юбка, фартук, серьги, венец косы,
По левую руку Смерть, по правую Диего без головы,
Пуповина их связывает, сосуды, ниточки, проводки,
Перед нею на нитке хрустальный шар висит,
Показывает небеса, комнату, людей, океан,
В горле у нее сердце стучит/стоит,
Ее постель заросла травой,
Фрида сидит, как каменный истукан.
В воздухе Божия Матерь, распятая Фрида в люльке лежит
Распятая Фрида лежит
Диего с Полеттой Годар

Фрида сидит королева, шали, брошки, цветы в волосах,
Слезы ее, медальоны, браслеты, бусы, вышивки, ленты, подвески, бахрома,
Мертвые куклы при ней, в изголовье портреты (retratos) вождей,
Фрида в корсете сидит, в коросте сидит,
Ее постель зарастает травой
Трава растет из ее головы
Диего с Марией Феликс

Фрида одета как мальчик, ее папироски, камни, кристаллы, слюда,
Обезьянка ее обнимает, ее попугаи, утопленницы в волосах,
Звезды у ней в ушах, зеркала в саду, кружева,
Кадавры, олени, собаки странных пород,
Мертвый царевич Димас
Ангелы на сердечных качелях, пробивших ей грудь
Фрида с Люсьенной Блох
Фрида с EvaFrederik
Фрида в доме его супруги Лапе Марин
Фрида в люльке, Диего скорбит, марьяж, marriage.
Две Фриды, Фриды две.

 

Троя-Лисистрата. Одинокий голос человека

Какая-то больная клоунада.
Любимая, не приставай, не надо.
Ты стала демоном, пока я воевал
И колыбельную на ухо напевал.

На месте городов стоят руины.
Что сделала ты с телом Украины,
Соперницы, красавицы моей?
Ее поля, просторы и глубины
Не могут быть мертвей.

Из ревности ты стала как Мертей.
Не красят ни белила, ни рубины
Освистанную в опере страстей.
Теперь ты навсегда обезображена,
Хотя прикинута и напомажена
На детском празднике смертей.

Любил тебя, теперь люблю другую.
Убей ее – мы встретимся в аду.
Обеих по-любому вас запеленгую
И за руки у смерти уведу

 

 

Из цикла “Троя vs Лисистрата”. 

Письмо от лица историка, переводчика и свидетеля. Начало текста имеет отношение к реальным событиям зимы 2013 года, во Львове, финал – к политической полемике лета-осени 2016 в Польше и Украине.

Когда мы стояли, заполнив кордон
Не дать уходить на Майдан
Военным служебным не дать,
Любой горожанин, последний гондон
Показывал всем городам:
Я вам эту силу не дам.
И всё, и со мной моя Мать.

Когда мы смотрели: гб-шный архив
Разносят огнем и мечом,
Мы знали: история для дураков,
Но мы это все сохраним.

И наш Холокост, и еврейский погром
И вся наша память при нем.

Мы помним, как там, где живем,
Соседей моих убивали.
И кровь по брусчатке стекала в низы.
И Божия Мать подставляла тазы,
Что делала в прошлом едва ли.

И мертвые наши вставали за нас
На каждой из киевских трасс:
Евреи, поляки, армяне.
За нашу и вашу свободу
Я пил эту мертвую воду
В любой ослепительной браме

Я вышил рубашку менорой, звездой
Шестиконечной, и это в раздрай
Сегодняшним правым,
Я вышил свою вышиванку
Согласно и ведьмам, и травам.
Зашил мою личную ранку
Историка и патриота.

И мне не нужны ни советы Москвы,
Ни вопли поляков, ни местной братвы,
Ни совесть моя от кого-то.

И как горожанин и как гражданин
Отвечу за тюрьмы и пытки.
И как европеец, скажу, что один,
Без всяких подсказок, народных глубин,
Смотрю на смертельные свитки.

За эти разы и народный мятяж,
Что может быть здесь безобразней,
На Страшном суде отвечаю: о то ж
В эпоху мятежей и казней.

 

Неожиданный постскриптум к циклу Троя-Лисистрата

Я получаю письма из Афганистана:
Носишь ли ты паранджу?
помнишь ли бой
в нашей деревне?
твои телеграммы
Изольды к Тристану
девочки, мертвой царевны?
Ты служила тогда
в нашем взводе самоубийц.
И наконец, наш феерический секс?
Я никуда не уехал
отправил ребенка в Канаду
фотки смотри при аттаче
я слева
с русским твоим Калашом.

 

***

Золото в Риме. Нас ожидает смерть.
Ты выбираешь иссиня-черное, белый диск, золотой.
Равнодушие, послесмертие, чистый риск.
Частную жизнь, русский алкоголизм.
Я не верю, что все это правда, мой жадный друг,
Мы из иного мира, другой войны,
Мы здесь любили и убивали не для других.
Преданность мертвым не значит любви к стране.

* * *

1. Донецкие выборы 2014

Бесполезные смс
В зону военных действий.
Девочка адресат.
Вызвалась ехать сама.

Выборы на Востоке.
Огонёк в степи.
Бой за аэропорт.
Город уходит в песок.
Город уходит под лёд.
Думала я,
Их поколенью
Не достанется эта судьба.

2. Воронежские выборы 2002

Ночь на дворе.
Огонёк в степи.
Русский чудовищный март.
Холодно, блядь.
И машина сломалась.

Ну ладно, пара смс.
Первая мобильная связь.
И Серёжа недалеко.
И брат со мной.

Санитарки дурдома
На микрофон говорят
О репрессированной родне
Об эвакуации под Питер
И что надо сказать Путину,
Раз я журналист из Москвы,
Передать ему прямо в Кремль:
Володя, ты наша надежда.
Детка, прекрати эту войну
В Чечне
И добавь нам к пенсии.

Стихи Жадану

1.

Это твой ум, твоё пониманье мира.
Честь, закрытая ночью огнём, а днём — непроглядной тьмой.
Ясность ума твоего меня всегда подкупала,
Королевская ясность ума, где видны добро и зло.

Мир стоит пред войной, ты предо мной
В чётком астральном теле, военном свете.
Сила и слабость, ты выбираешь разум.
Родина или смерть. Правда или позор.

2.

Тебя погубит эта (моя) страна
Её военная математика
Её спецслужбы
Её иллюзии и конструкты
Её беспринципность
Её лживое гадство
Но мне нравится твоё бешенство

Вряд ли мы договоримся

Эти твари, эти демоны империй
Им нужно вырвать язык
Тебе и мне нужно вырвать
Из общего разума
Нашу уверенность в том, что они говорят нашим языком
Нашу уверенность в речи
Не нужно делать своё тело
Их прямым заложником

Будь хитрее
Я хочу, чтобы ты был цел и невредим
В самом центре адского огня
Используй разведку
Вербуй предателей
Держи пистолет под подушкой
Бей им под колена, режь им сухожилия
Иначе мы не справимся
Нас предают со всех сторон
И только ты
Не предатель мне

Ты должен мне верить
Иначе мы не справимся

Мы — ум этой войны
Всё зависит только от нас

Дети городских окраин,
Мы держим в карманах кастеты и газовые баллончики
И в сердце — главные слова
Для отпевания солдат и бандитов

* * *

Я спрашивал тебя о нём, поскольку я отчасти он
Нет, не спасти во мне ума. Что мне сгоревший батальон.
Какая есть во мне вина и правота и страшный яд
Империя ли я или её распад
И сердцеед я, и убийца, и победитель, и покойный.

Сегодня снилось, что отец
Насиловал девицу без руки, сестру.
Она лежала на полу, по локоть правая рука
Отсечена, и он вонзает нож ей в ту же руку.
И кровь течёт венозная. Она же извернулась
И не глядя спокойно так одною левой — нож в его лицо
И с радостью кромсает глаз, язык и щёку.
И добивает, проникая в мозг.
Проснулась с удовольствием. Прости.

Моя украинская семья

Вторая бабка

В детстве я её не любила
Она всё время молчала или мрачно шутила
Её русский (как потом выяснилось, крымский грек
По деду) муж попал в плен под Смоленском
И погиб в концлагере в 44-м

Не обращала на нас, детей, никакого внимания
Её интересовала только её корова
Доить вставала в 4 утра

Её молитвы перед бумажными иконами
Николая Чудотворца и Богородицы
В окладе из дешёвой жёсткой фольги
Меня просто пугали
Кружка парного молока в 6 утра
Раздражала
Особенно соринки в кружке
Но в целом вкус
Мне нравился, и я терпела
Ранние пробуждения, чтобы заснуть
До общего семейного подъёма
Обычно в девять

Благодаря умению доить
И знанию устного немецкого
Она выжила сначала в коллективизацию,
Когда её, дочь раскулаченного харьковского крестьянина,
Отправили в немецкий кооператив в Россию,
А потом она попала в оккупацию.

О том, как самолёты заходили над Доном
Как бомбили мосты
Как добры были потом немцы и венгры
И как мальчики катались на трупах,
Облитых водой, как на санках,
Мы с братом узнаем уже от отца

Её руки были сухими и жилистыми
Она никогда меня не обнимала
А когда обнимала, лучше бы этого не было:
Её мозоли царапали мне спину
Прикасаться к ней было неприятно
Да она и сама этого не хотела

Она ужасно готовила
Всё, кроме ухи.
Даже борщ, что странно для украинки.
Её завтраки были пыткой
Её сырники всегда подгорали
Ребёнку достаточно, чтобы бояться такой бабки

Но когда я выросла,
Мне всё больше стал нравиться
Её мрачный аутизм
Её железный характер
Её манера ставить мужиков на место
И не бояться их алкогольного безумия
Я это застала в 11 лет

Её второй муж был запойный
Из обрусевших ещё в 19-м веке немцев
В их деревне делили москалей и хохлов
Просто по предкам, без эмоций.
Её фамилия по отцу была Пьяныця
А уличная — Петрова
Она прятала деда Петра
В своём погребе почти до войны
Пока он не умер
Его похоронили в огороде
Он сбежал с этапа на Соловки
Её мать умерла на этом этапе
Отец потом говорил, что на юге
Воронежской области
Слабо работали спецслужбы

Вот что я должна сейчас чувствовать, что?

Она ловко чистила рыбу
Ершей, подлещиков и карасиков
Пойманных сыновьями на Дону
В процессе мелкого браконьерства

Мы ездили к ней с отцом
На кораблике с воронежской пристани
Через волшебные сине-зелёные шлюзы
Через реки Воронеж и Дон

Сердце ребёнка замирало,
Когда они опускались и поднимались —
Через огромные меловые горы —

Мне до сих пор снится,
Что я легко, как сильная рыба,
Плыву в этом сложном мире большой европейской реки,
С её водоворотами и водорослями,
С затонувшими кораблями, с глубоководными тайнами,
С пятнами мазута и бензина
С дебаркадерами и пристанями,
Чтобы к ней добраться по Дону, к её белому украинскому дому
С мальвами у забора.

Первая бабка

Первая — потому что мамина.
Мама — основа ума моего
И сердца. Бабка как пьедестал —
Грудь двенадцатого размера, бог кормления всей семьи.
Её борщи я варю до сих пор.
Она была моей богиней. Я не могу её критиковать.
Хотя есть за что. Сейчас она была бы за Крым.
Как в своё время за Сталина.
Её можно понять.
Дочка украинского батрака

Поселения украинцев
Были обычным делом в наших местах.

Он пошёл на заработки в столицу и бросил семью,
Четверо детей.
Она бросилась в революцию. Нашла себя в ней.
Ей было 15 лет. Там, ясное дело, левый поворот.
Справедливость. Парни со сладкими речами.
Среди них мой дед.
Училась с Платоновым в Воронеже в совпартшколе.
Вряд ли кто-то помнит сейчас этот мир,
Принадлежащее мединституту здание
Красного кирпича
В Детском парке

Раскулачивала в Тамбове
Стреляла
Там поседела
Когда в её телегу в спину бросали ножи

Она реально не понимала
Что дед наполовину еврей
Их вообще не интересовал
Национальный вопрос
Только секс и революция
Гражданская война
Победа коммунизма
Они просто были красавцы
Белокурые бестии

Мои карие очи — в обоих дедов
Я точная копия двух чудом сохранившихся фотографий:
Матери деда, польской еврейки Раисы,
И харьковской бабки, Авдотьи Петровны

Но Ганна, Анна Ивановна,
Белокурая бестия с наглым русским арийским украинским взглядом
Голубых её выцветших глаз исторического победителя,
Известным мне в том числе по фото тридцатых,
Галина Буйволова — моя первая детская любовь.
Её руки никогда не казались мне жёсткими.
Её грудь никогда не казалась мне слишком неопрятной,
Хотя она всегда роняла на неё капли своего борща —

Я орала на неё, когда она прерывала мои разговоры по телефону
С первыми любовниками.
Меня смешило и трогало, когда она
Пыталась наладить с ними отношения

Я стригла её заскорузлые жёлтые старческие ногти
И подтирала за ней дерьмо
Когда она не могла донести его до туалета
Я была её деловым партнёром, когда моя мать умирала
И надо было два года
(здесь обрыв киноленты)

Вчера опять снилось, что она отдаёт мне в наследство,
В безраздельное пользование
Свой волшебный дом на юге Воронежской области, на украинской границе,
Которым я буду владеть после смерти.

 

Елена ФАНАЙЛОВА

Довідка:

Єлєна Фанайлова – лікарка, поетка, журналіст, перекладачка (зокрема й сьогоднішніх українських поетів),критик,  великий друг і симпатик України, котру послідовно підтримує й виступає проти війни на Сході.

Народилася у Воронезькій області. Закінчила Воронезький медичний інститут, а також Воронезький університет за фахом «лінгвістика».

Працювала на телебаченні.

Перші публікації з’явилися на початку 90-х років минулого сторіччя.

Авторка шести поетичних книжок. Лавреатка премії Андрєя Бєлого  (1999), «Московський рахунок» (2003), часопису «Знамя» («Прапор» ) /2008/.

Поезії нашої авторки перекладено багатьма мовами: українською (Переладав С. Жадан), італійською, англійською, польською, нідерландською, чеською, німецькою…

В Польщі майстерно перекладає Фанайлову один з кращих тамтешніх перекладачів російської поезії Збіґннєв Дмітроца.

Оглядачка Радіо Свобода, ведуча (від 2002 року) програми «Свобода в клубах).

Зі Свободою співпрацює від 1995 року (кореспондент у Воронежі), від 1999 року – в Москві: кореспондентка, авторка циклу «Далеко від Москви: культура, міста та люди колишньої Совєцької імперії», «Беслан: город ангелів».

Двічі побувала в Дрогобичі, була учасницею двох едицій Міжнародного фестивалю Бруно Шульца, про який теж підготувала декілька детальних репортажів.

Живе в Москві та Європі, часто відвідує Україну та Польщу.