Ямбы

1

Кто обретается вокруг,

кто шастает, кто ноги тянет,

и недруг, и найлепший друг —

всех их когда-нибудь не станет.

С другим как бы само собой —

уйдет и много не убудет.

Но ты-то! вознесен толпой!

кумир! — и вдруг тебя не будет?!

Порывшись в милой сердцу лжи,

придет историк к некой сумме —

не чем ты жил, а с кем ты жил

и в чьей постели взял да умер.

Однако тот, кому не лень,

возьмется и докажет строже,

что был ты пень — как ясен день! —

и слава Богу, что не дожил.

А дожил бы, так за спиной

тем пнем тебя и называли.

И обходили стороной.

Или в упор не узнавали.

2

Когда как нож сверкнет судьба

и страх возьмет тебя за горло,

и жизни жар сметет со лба

дыханьем мерзлоты загробной —

какая ни свались беда,

беду ты осушил бы залпом —

но если это смерть, тогда

что делать завтра? Послезавтра?

На третий день?

Когда в ночи

на кухне капают минуты,

когда покойник ты почти

средь столь ценимого уюта,

ты, всех учивший кулаком,

ты, всех продавший, всех купивший,

всех продавивший каблуком

и через всех переступивший —

о, как ты возжелаешь жить!

Сорваться в блуд и пьянь!

За месяц

все извести!

А там — кружись

земля иль стой себе на месте!

И уж не ангелы придут,

бесполы и зело прекрасны.

Заломят руки, поведут

на суд.

И будет суд ужасный…

Дышать мешают лепестки.

Лежишь, спеленут в некой призме.

Какие-то толчки, хлопки

и возгласы… взывают к жизни…

и вновь хлопки, толчки… один…

другой… щекочут струйки пыли…

Еще не ясно?

Это сын!

Сын пляшет на твоей могиле!

Анапесты

1

По прошествии долгого времени

на деревьях в безмолвном лесу

октября золотое горение

еле держится на весу.

Лес пылает на всем протяжении.

И ресниц опаляют края

то ли бронзы коринфской кипение,

то ль открывшийся клад янтаря.

Чуть повеет — и в изнеможении

отделяется медленный лист,

но не ведает притяжения

и ничуть не торопится вниз.

Воздух свеж и свободен от тления,

и прозрачен — куда тот хрусталь!

И в прищуре твоем удивление —

как от золота светится даль.

И огонь его вровень прозрению,

нет превыше него чистоты.

Просветленное самосожжение

у подножия темноты.

2

Облака, что над нами летят,

ухватиться за крыши хотят,

распрощаться с печальной гурьбой

и остаться дымком над трубой.

Голый край на семи ветрах.

Только в доме людские лица.

День-деньской хворь и пьянь в глазах,

на семь бед в них ответ томится.

Вдовий мир.

Нищий кров.

Голый край.

Не деревни — одни погосты.

Как напьешься — в душе раздрай.

Не напьешься — так сложишь кости.

Нищий кров.

Голый край.

Вдовий мир.

Месяц гибнет в лохани стирка.

Паучье собралось на пир.

Жизнь на грани — на грани крика.

Голый край.

Вдовий мир.

Нищий кров.

Вой гармошки да дрянь в стакане.

Ночь накатит и — будь здоров,

пропадай в этой черной яме…

Облака, что над нами летят,

ухватиться за крыши хотят.

В Заонежье ли то, в Белоречье

что-то видится в них человечье.

С неба тянутся к стрехам, конькам,

умоляют и ждут участья.

До чего ж бесприютно там,

если здесь им примнилось счастье.

Хлещет ветер с семи сторон.

Подгребает волна буревая.

Дым из труб, словно душу вон,

с корнем, с жилами вырывает.

И гонимой гурьбой — долой!

Над отмучившейся землей

облака, спотыкаясь, бегут.

Не оглянутся…

Слезы льют.

3

Вот и кончилась осень.

Сгорели

все ее сбереженья. И счеты

с нею сведены.

Лишь иммортели

клонят вслед ей колючие щетки.

Все распахнуты двери — уходит.

На отживший свое пароходик

грузит хлам. И свинцовое море

предлагает ей долы и взгорье.

И скорлупка, сама чуть живая,

на пружинной волне воспаряет,

даже охнуть не успевая,

пропадает и снова взлетает,

кренит борт и съезжает по скату,

и трещат ее старые кости,

пассажирку свою, одиночку,

вновь взмывая, клянет за растрату

и увозит то ль к черту, то ль в гости,

превращаясь в чернильную точку.

Вот и кончилась осень.

И метлы

чистят город, сгребая банкноты

ржавых стран и иссохших империй.

В сероватом окрасе ступеней,

тротуаров, карнизов и кровель

знак предзимья пророс, обескровлен.

Дни темны, вечера непроглядны.

И горят полудико гирлянды

на скелетах деревьев, но праздность

и актерство не впрок и не в радость.

Больший прок, что под этим предлогом

в лисий мех зарывается локон

миловидных девиц и не очень…

Что теперь с ней и где она, осень?

Кто вспомянет о том, если души —

то и дел, что – томятся грядущим,

а не выветрившимся прошедшим,

и опять предаются надеждам,

чья несбыточность вовсе не повод

отказаться взлелеять их снова.

Вот и кончилась осень.

Где парки,

в золоченые ризы одеты,

золотые роняли подарки —

там пристанище тленья. И это

не должно нас терзать. Ибо что же

мы иное желали увидеть?

Не зима,

а всего лишь подножье

гор, которых ни ненавидеть

смысла нет, ни любить уж тем паче.

Вот и кончилась осень.

Истрачен

вздох последний,

На что? Неизвестно.

Но не время гадать. И не место.

Эти ветви в слезах, эти камни

в той же влаге земной сплошь и рядом.

Это небо, чьи ветхие ткани

рассыпаются, встретясь со взглядом.

Топкий сумрак прошит мельтешеньем.

И не хочется сердцу во тьму.

И опутано белым круженьем,

с недоверием вторит ему.

•••

Пойду в знакомый старый дом,

где разговоры мы ведем,

порой часов не наблюдая.

Куплю молдавского вина —

беседа без вина, она

и не беседа никакая.

Когда бы не мои друзья —

а мне без них никак нельзя! —

кому я буду люб и нужен?

Пришел, еще в дверях стою,

а тащат за руки к столу

и тут же собирают ужин.

И полон музыкою дом!

И лишь одна печаль о том,

как много девушек хороших.

И почему б сейчас одной

бок о бок не сидеть со мной,

и платьице на ней в горошек…

Все это было так давно,

когда и цены на вино

не пробивали брешь в бюджете.

Пой, Элла, и цари, Луис!

Душа моя, остановись,

не растеряй минуты эти!..

Друзья!

Ну где же вы, друзья!

Мне и сейчас без вас нельзя.

Нет, я, конечно, знаю, где вы…

Но легче, видно, время вспять

поворотить

и вновь шагать

по улице, свернуть налево —

а там (уж верь или не верь)

все тот же двор,

все та же дверь

и арка с львиной головою,

все то же светится окно —

как будто нам и впрямь дано,

что не загадано судьбою.

И такая, казалось бы, мелочь

(а выходит, не мелочь — поболе)

запустила свой корень и въелась

острием и всем телом игольим.

Вот оно, от чего не сбегу я!

Да и как тут сбежишь!

И возможно,

сам во всем виноват, ибо всуе

поминал, что и молвить не должно.

Или, может, казнюсь я напрасно.

И вихрясь во мне, всходит и всходит

то, с чем я уживался прекрасно,

а теперь оно местью исходит.

И опять я клянусь — но в обратном!

И свобода — куда она делась?

Все и вся потеряв безвозвратно,

сам не знаю, на что я надеюсь.

И волна меня треплет и вертит,

и аршином прокрустовым мерит,

мнет и месит, тавром меня метит

и швыряет на пепельный берег.

В пляжный мусор.

К полуденной суши.

К полумертвой затравленной суше…

Было море и волн волшебство —

и не стало, не стало его.

На світлині (архів Бориса Херсонського) – крайній зліва Борис Вайн